Драматурги из «Собачьего зала»

Все от пустяков — вроде дырки в кармашке. В те же времена, о которых я пишу на данный момент, был у меня один разговор:

— Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жизни вещь величавая. Не будь ее на свете — не был бы я таким, каким вы меня видите Драматурги из «Собачьего зала», а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тыщи авторского гонорара, а «Собачий зал»… Вы понимаете, что такое «Собачий зал»?..

— Не знаю.

— А еще репортер узнаваемый, «Собачьего зала» не понимаете!

Разговор этот происходил на империале вагона конки, тащившей нас из Петровского парка к Страстному Драматурги из «Собачьего зала» монастырю. Сосед мой, в свеженькой коломянковой паре, шапке калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном «неглиже с отвагой, а ля черт меня побери», был человек с легкой проседью на висках и с бритым актерским лицом. Когда я на станции поднялся по винтообразной лестнице на империал, он именовал меня по фамилии Драматурги из «Собачьего зала» и, подвинувшись, предложил место рядом. Он курил гигантскую дешевенькую сигару. 1-ые слова его были:

— Экономия: понизу в вагоне пятак, а тут, на свежайшем воздухе, три копейки… И не из экономии я езжу тут, а вот из-за нее… — И погрозил дымящейся сигарищей. — Конкретно эти сигары только и курю Драматурги из «Собачьего зала»… Три рубля вагон, полтора рубля грядка, да-с, — клопосдохс, реальный империал, так как лишь на империале конки и курить можно… Не желаете ли сделаться империалистом? — предлагает мне сигару.

— Не курю, — и показал ему в подтверждение табакерку, предлагая понюшку.

— Нет уж, увольте. Будет с меня домашнего чиханья.

А позже и Драматурги из «Собачьего зала» бросил ту фразу о персидской ромашке… Кинул в затылок стоявшего на Садовой городового окурок сигары, достал из кармашка свежайшую, закурил и отрекомендовался:

— Я — драматург Глазов. Вас я, естественно, знаю.

— А какие ваши пьесы?

— Мои? А вот…

И он перечислил с десяток пьес, которые, судя по афишам, принадлежали перу 1-го Драматурги из «Собачьего зала» известного режиссера, прославившегося множеством переделок зарубежных пьес. Его я знал и считал, что он создатель этих пьес.

— Послушайте, да вы перечисляете пьесы, принадлежащие… — Я именовал фамилию.

— Да, они принадлежали ему, а создатель их — я. Семнадцать пьес в прошедшем году ему сделал и получил за это триста 30 четыре рубля Драматурги из «Собачьего зала». А он на каждой сотки наживает, ну и писателем драматическим считается, хотя собаку через «ять» пишет. До этого в парикмахерской за кулисами мастерам щипцы подавал, задаром нищих обривал, постигая ремесло, а сейчас вот и средства, и почет, и талантом считают… В Обществе драматических писателей заседает… Больше 100 пьес его считается по каталогу, переведенных Драматурги из «Собачьего зала» с французского, британского, испанского, польского, венгерского, итальянского и пр. и пр. А они все переведены с «арапского»!

— Как это случилось?

— Да так. Года два вспять написал я комедию. Туда, сюда — не берут. Я — к нему в театр. Не застаю. Иду на дом. Он воспринимает меня в Драматурги из «Собачьего зала» шикарном кабинете. Посиживает принципиально, развалясь в кресле у письменного стола.

— Написал я пьесу, а без имени не берут. Не откажите поставить свое имя рядом с моим, и гонорар напополам, — предлагаю ему.

Он взял пьесу и начал читать, а мне отдал сигару и газету.

— И талант у вас есть, и сцену понимаете Драматурги из «Собачьего зала», только мне свое имя вкупе с другим ставить неловко. К нашему театру пьеса тоже не подходит.

— Жалко!

— Вам, естественно, средства необходимы? Да?

— Прямо жить нечем.

— Ну итак вот, переработайте мне эту пьесу. И подал мне французскую пьесу, переведенную одним небезызвестным переводчиком, жившим в Харькове. Я поглядел новую, только Драматурги из «Собачьего зала»-только процензурованную трехактную пьесу.

— Как переработать? Да ведь она переведена!

— Да до боли просто: сделать необходимо так, чтоб пьеса осталась та же самая, но чтоб и создатель и переводчик не узнали ее. Я бы это сам сделал, да времени нет… Как эту сделаете, я на данный момент же другую дам.

Я Драматурги из «Собачьего зала» длительно не осознавал поначалу, чего он, фактически, желает, а он начал мне методы переделки разъяснять, и так образно, что я сходу понял, в чем дело.

— Ну-с, так через неделю чтоб пьеса была у меня. Неделя — это только для начала, а там нужно будет пьесы в Драматурги из «Собачьего зала» два денька перешивать.

Через неделю я принес. Похвалил, отдал средств и еще пьесу. А там и пошло, и пошло: два денька — трехактный фарс и 20 5 рублей. Пьеса его и подпись его, а работа полностью моя.

Я заинтересовался, слушал и ровно ничего не осознавал.

Вагон тормознул у Страстного, и, слезая с империала, Глазов предложил Драматурги из «Собачьего зала» мне присесть на бульваре, у монумента Пушкину. Он говорил с увлечением. Я слушал со вниманием.

— Как вы переделывали и что? Откуда же режиссер брал столько пьес для переделки? — спросил я.

— Да ведь он же режиссер. Ну, пришлют ему пьесу для постановки в театре, а он на данный Драматурги из «Собачьего зала» момент же за мной. Прихожу к нему тайком в кабинет. Двери позатворяет, слышу — в гостиной знакомые голоса, товарищи по сцене там, а я, как краденый. Двери кабинета на ключ. Подает пьесу — только-только с почты — и гласит:

— Сделай к пятнице. В субботу должны отослать назад. Больше 2-ух дней Драматурги из «Собачьего зала» держать нельзя.

Раз в пьесе, приобретенной от него, письмо попалось: писал он сам создателю, что пьеса поставлена быть не может по независимым происшествиям. Естественно, для чего чужую ставить, когда своя есть! Через два денька я эту пьесу перелицевал, через месяц игрались ее, а фарс с отысканным письмом отослали создателю назад Драматурги из «Собачьего зала» в тот же денек, когда я вернул его.

Мой собеседник увлекся.

— И сколько пьес я для него переработал! И как это просто! Возьмешь, это самое, новую пьесу, прочитаешь и 1-ое дело даешь ей подходящее заглавие. К примеру, создатель именовал пьесу «В руках», а я на данный момент — «В рукавицах», либо назовет Драматурги из «Собачьего зала» создатель — «Рыболов», а я — «На рыбной ловле». Переменишь заглавие, принимаешься за действующих лиц. Даешь имена, какие исключительно в голову взбредут, лишь бы на французские походили. Взбрело в голову 1-ое попавшееся слово, и на данный момент его на французское. Малеханьких персонажей перешиваешь по-своему: итальянца делаешь греком, британца Драматурги из «Собачьего зала» — янки, прислужника — горничной… А чтоб пьесу совершенно нельзя было выяснить, вставишь автомата либо попугая. Попугай либо автомат на сцене, а нужные слова за него молвят за кулисами. Ну-с, с действующими лицами покончишь, декорации и обстановку переиначишь. Сейчас нужно изменять по-своему каждую фразу и перетасовывать явления. Придумываешь Драматурги из «Собачьего зала» красивый конец, соль оригинала заменяешь сальцем, и пьеса готова.

Он сходу впал в минорный тон.

— Обворовываю профессиональных создателей! Ведь на это я пошел, когда меня с квартиры гнали… А позже привык. Я из-за кусочка хлеба, а тот имя свое на пьесах выставляет, слава и достояние у него. Гонорары авторские Драматурги из «Собачьего зала» лопатой гребет, на рысаках ездит… А я? Расходы все мои, получаю за пьесу 20 рублей, из их 5 рублей переписчикам… Опохмеляю их, оголтелых, чаем пою… Пока не опохмелишь, руки-то у их ходуном прогуливаются…

Он много еще гласил и взял с меня слово непременно посетить его.

— Мы только с супругой вдвоем Драматурги из «Собачьего зала». Она — бывшая провинциальная артистка, драматическая инженю. Завтра и свободен, заказов пока нет. Итак, завтра в час денька.

— Даю слово.

На другой денек я спускался в подвальный этаж домишка рядом с трактиром «Молдавия», на Живодерке,[12]в квартиру Глазова.

В черных сенцах, куда выходили двери 2-ух квартир, стояли три ничтожных человека, одетых Драматурги из «Собачьего зала» в лохмотья; 4-ый — в крахмальной рубашке и в одном жилете — из большой коробки посыпал ободранцев каким-то порошком. Пахло кое-чем знакомым.

— Здрасти, Глазов! — кликнул я с лестницы.

— А, это вы? Владимир Алексеевич! На данный момент… Только пересыплю этих дьяволов. — И он кидал горстями порошок за ворот, за пазуху, даже Драматурги из «Собачьего зала» за пояс брюк трем злополучникам.

Злосчастные съеживалиь, хохотали от щекотки и чихали.

— Ну, подождите, пока не повылазят. А мы пойдем. Пожалуйте!

И он отворил передо мной дверь в свою достаточно чистую квартирку.

— Что за история? — спрашиваю я.

— Переписчики пришли, — серьезно ответил мне Глазов. — На данный момент заказ принесли срочный Драматурги из «Собачьего зала».

— Так в чем все-таки дело?

— Персидской ромашкой я пересыпаю… А без этого их нельзя… Извините меня… Я на данный момент оденусь. Он набросил пиджак.

— Эллен! Ко мне мой друг пришел… Писатель… Приготовь нам закусить… Да иди сюда.

— Mille pardon… Я не одета еще. Из спальни Драматурги из «Собачьего зала» вышла юная особа с папильотками в волосах и следами грима и пудры на усталом лице.

— Моя супруга… Стасова-Сарайская… Инженивая драмати.

— Ах, Жорж! Не может он без глуповатых шуток! — улыбнулась она мне. — Простите, у нас кавардак. Жорж возится с этой рванью, с переписчиками… Посиживают и почесываются… На 40 копеек в Драматурги из «Собачьего зала» денек персидской ромашки выходит… А то без нее таковой зоологический сад из квартиры сделают, что сбежишь… Они из «Собачьего зала».

Глазов перебивает:

— Да. Величавое дело — персидская ромашка. Сам я это изобрел. На данный момент их осыплешь — и в бороду, и в голову, и в белье, у каких есть… Позже полчасика подержишь в Драматурги из «Собачьего зала» сенях, и все в порядке: пишут, не почесываются, и в комнате чисто…

— Так, гласите, без персидской ромашки и пьес не было бы?

— Не было бы. Ведь их в квартиру пускать нельзя без нее… А люд они грамотный и сцену знают. Некие — бывшие артисты… В два денька пьесу стряпаем: я Драматурги из «Собачьего зала» — явление, другой — явление, 3-ий — явление, и бурлит дело… Эллен, ты угощай завтраком гостя, а я займусь пьесой… Уж извините меня… Завтра днем сдавать нужно… Посидите с супругой.

Мы вошли в комнату рядом со спальней, где на столе стояла бутылка водки, а на керосинке жарилось мясо. В декабре Драматурги из «Собачьего зала» стояла сырая, пронизывающая погода: снег растаял, стояли лужи; по мерзким столичным мостовым проехать нереально было ни на санях, ни на колесах.

То же самое было и на Живодерке, где помещался «Собачий зал Жана де Габриель». Населенная мастеровым людом, извозчиками, цыганами и официантами, улица эта была очень гулкой и Драматурги из «Собачьего зала» деньком и ночкой. Когда уже все «заведения с напитками» запирались и охочему человеку негде было достать животворной воды, тогда он шел на эту самую улицу и удовлетворял свое желание в «Таверне Питера Питта».

Так называлась винная лавка Ивана Гаврилова на языке жителей «Собачьего зала», состоявшего при «Таверне Питера Питта Драматурги из «Собачьего зала»».

По словам самого Жана Габриеля, он вел торговлю напитками по двум уставам: с 7 утра до одиннадцати вечера — по питейному, а с одиннадцати вечера до 7 утра — по похмельному.

Вечерком, в одиннадцать часов, лавка закрывалась, но зато отпиралась конурка в сенях, где стояли два большенных сундука — один с бутылками, другой с полубутылками Драматурги из «Собачьего зала». Вела торговлю ими «бабушка» на вынос и распивочно в «Собачьем зале». На вынос вели торговлю через форточку. Клиент постучит с заднего двора, засунет средства молчком и молчком получит бутылку. Форточка эта называлась «шланбой». Таких «шланбоев» в Москве было много: на Грачевке, на Хитровке и на окраинах. Если ночкой Драматурги из «Собачьего зала» нужно достать водки, подходи прямо к городовому, спроси, где достать, и он укажет дом:

— Войдешь в ворота, там шланбой, занавеска красноватая. Войдешь, раскроется форточка… А позже мне гривенник сунешь либо дашь глотнуть из бутылки.

Ворачиваясь часу во 2-м ночи с Малой Грузинской домой, я скользил и тыкался по рытвинам тротуаров Живодерки Драматурги из «Собачьего зала». Около 1-го из редчайших фонарей этой цыганской улицы меня кто-то окрикнул по фамилии, и через минутку передо мной вырос очень отрепанный, небритый человек с актерским лицом. Знакомые черты, но никак не могу припомнить.

Он назвался.

— Запутался, брат, запил. 2-ой год в «Собачьем зале» пребываю. Сцену бросил, переделкой Драматурги из «Собачьего зала» пьес занимаюсь.

Я помнил его юным человеком, профессиональным начинающим актером, и больно стало при виде этого опустившегося бедняка: опух, дрожит, глаза слезятся, челюсти не слушаются.

— Водочки бы, — нерешительно обратился он ко мне.

— Да ведь поздно, а то угостил бы.

— Нет, что ты! Пойдем со мною, вот тут рядом Драматурги из «Собачьего зала»…

Он ухватил меня за рукав и торопливо зашагал по оледенелому тротуару. На углу переулка стоял древесный двуэтажный дом и рядом с ним, через ворота, освещенный фонарем, старенькый флигель с казенной зеленоватой вывеской «Винная лавка».

Мы тормознули у ворот.

Актер ударил в калитку.

— Кто еще? — прохрипели со двора.

— Сезам, отворись, — ответил мой Драматурги из «Собачьего зала» спутник.

— Кто? — громче хрипело со двора.

— Шланбой.

По этому волшебному слову калитка отворилась, со двора пахнуло зловонием, и мы прошли мимо дворника в тулупе, с огромной дубиной в руках, на крыльцо флигеля и очутились в сенях.

— Держись за меня, а то загремишь, — предупредил меня спутник.

Роли переменились: сейчас я держался Драматурги из «Собачьего зала» за его руку. Он отворил дверь. Пахнуло теплом, страшным, вонючим теплом жилой трущобы.

Картина, достойная описания: малая комната, грязный стол с пустыми бутылками, освещенный жестяной лампой; влево огромная российская печь (помещение строилось под кухню), а на полу вповалку спало более 10 человек обоего пола, вперемежку, так тесновато, что некуда было Драматурги из «Собачьего зала» поставить ногу, чтоб добраться до стола.

— Вот мы и дома, — произнес спутник и закричал одичавшим голосом: — Пробудитесь, мертвые, восстаньте из гробов! Мы водки принесли!..

Кучи лохмотьев зашевелились, послышались недовольные голоса, брань.

А он продолжал:

— Мы водки принесли! И полез на печь.

— Бабка, водки!

— Ишь вас носит, дьяволы-полунощники Драматурги из «Собачьего зала», покоя вам нет…

— Аркашка, ты? — послышалось с печи.

— Ас полу вставали, протирали глаза, бурчали:

— Где водка?..

— Дайте, черти, воды! Гортань пересохло! — стонала полураздетая дама, с растрепанными волосами, матово-бледная, с синяком на лбу.

— Аркашка, кого привел?.. Карася?

— Да еще какого, бабка… Водки!

С печи слезли грязная, морщинистая старуха Драматурги из «Собачьего зала» и оборванный актер, усиленно старавшийся надеть пенсне с одним стеклом: другое было разбито, и он закрывал глаз, против которого не было стекла.

— Тоже артист и создатель, — рекомендовал Аркашка.

Я рассматривал комнату. Над столом углем была нарисована непреличная карикатура, изображавшая человека, который, судя по лицу, много обожал и много пострадал Драматурги из «Собачьего зала» от любви; под карикатурой подпись:

«Собачий зал Жана де Габриель».

Тут жили драматурги и артисты, работавшие на собственных малограмотных владельцев.

Негоцианты

Во всех обустроенных городках тротуары идут по обе стороны улицы, а время от времени, на в особенности многолюдных местах, поперек мостовых для удобства пешеходов делались то из плитняка, то из асфальта Драматурги из «Собачьего зала» переходы. А вот на Большой Дмитровке булыжная мостовая пересечена наискось красивым тротуаром из гранитных плит, по которому никогда и никто не перебегает, ну и перебегать незачем: переулков близко нет.

Этот гранитный тротуар начинается у подъезда маленького дома с зеркальными окнами. И как раз по обе стороны Драматурги из «Собачьего зала» гранитной диагонали Большая Дмитровка была всегда самой гулкой улицей около полуночи.

В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С 9 вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться извозчики, становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались повдоль улицы по правой ее стороне, потому что левая была занята лихачами Драматурги из «Собачьего зала» и парными «голубчиками», платившими городку за эту биржу большие суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки — эти извозчики низших классов, также кашники, приезжавшие в столицу лишь на зиму, платили «халтуру» милиции.

Дежурные охранника и дворники, устанавливавшие порядок, подходили к каждому подъезжающему извозчику, и тот совал им в руку заблаговременно приготовленный гривенник.

Городовой Драматурги из «Собачьего зала» принципиально ходил в центре улицы и считал запряжки для учета при дележе. Время от времени он подходил к лихачам, здоровался за руку: взять с их, с биржевых плательщиков, было нечего. Разве только приятель-лихач угостит папироской.

Прохожих в эти театральные часы на улице было не много. Почаще других пробегали Драматурги из «Собачьего зала» бедно одетые студенты, ворачиваясь в свое общежитие на заднем дворе купеческого дома.

Извозчики стояли кучками у собственных саней, курили, болтали, распивали сбитень, а то и водочку, которой приторговывали сбитенщики, тоже с внегласного разрешения городового.

Еще с начала вечера во двор дома въехало несколько ассенизационных бочек, запряженных парами кляч Драматурги из «Собачьего зала», для собственной работы, которая разрешалась только ночами. Эти «ночные брокары», прозванные так в честь известной парфюмерной компании, открывали выгребные ямы и переливали содержимое черпаками на длинноватых ручках и увозили за заставу. Работа шла. Студенты протискивались через череды бочек, окруживших вход в общежитие.

Вдруг извозчики засуетились и выстроились повдоль тротуаров Драматурги из «Собачьего зала» в выжидательных позах.

— Корш отходит!

Из переулка вываливалась театральная публика, радостная, оживленная.

Извозчики накинулись:

— Вам куды? Ваш-здоровь, с Иваном!

— Рублик. Вам куды?

Орут на все голоса извозчики, толкаясь и перебивая друг дружку, загораживая дорогу публике.

— Куды? Куды? — висит в воздухе.

Городовой прогуливается с видом по последней мере командующего Драматурги из «Собачьего зала» армией и покрикивает.

Вдруг в этот момент отворяются ворота дома и показывается пара одров с бочкой…

— Куды? Вспять! — покрывает шум громовой возглас городового. — А ты чего глядишь, рожа? Вишь, публика не прошла!

И дворник, сидевший у ворот, поощряется начальственным жестом в рыло.

— Дрыхнешь, бес!

Пара кляч задвигается Драматурги из «Собачьего зала» усилиями обоих вспять во двор, и ворота запираются. Но запах уже отравил ругающуюся публику…

Извозчики разъехались. Публика прошла. К сверкавшему яблочковыми фонарями подъезду Купеческого клуба подкатывали собственные запряжки, и выходившие из клуба гости на лихачах уносились в загородные рестораны «взять воздуха» после пира.

Купеческий клуб помещался в широком доме, принадлежавшем в екатерининские Драматурги из «Собачьего зала» времена фельдмаршалу и столичному главнокомандующему графу Салтыкову и после наполеоновского нашествия перешедшем в семью дворян Мятлевых. У них-то и нанял его столичный Купеческий клуб в 40-х годах.

Тогда еще Большая Дмитровка была сплошь дворянской: Долгорукие, Долгоруковы, Голицыны, Урусовы, Горчаковы, Салтыковы, Шаховские, Щербатовы, Мятлевы… Только позже Драматурги из «Собачьего зала» дворцы стали перебегать в руки купечества, и на грани реального и прошедшего веков пропали с фронтонов дворянские гербы, появились на стенках вывески новых домовладельцев: Солодовниковы, Голофтеевы, Цыплаковы, Шелапутины, Хлудовы, Оби-дины, Ляпины…

В старину Дмитровка носила еще заглавие Клубной улицы — на ней помещались три клуба: Британский клуб в доме Муравьева, там Драматурги из «Собачьего зала» же Дворянский, позже переехавший в дом Великодушного собрания; потом в дом Муравьева переехал Приказчичий клуб, а в дом Мятлева — Купеческий. Барские палаты были заняты купечеством, и барский тон сменился купеческим, как и неповторимый французский стол перебежал на древние российские кушанья.

Стерляжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; «банкетная телятина Драматурги из «Собачьего зала»»; белоснежная, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орешками; «пополамные растегаи» из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном; поросенок с кашей. Поросята на «вторничные» обеды в Купеческом клубе покупались за гигантскую стоимость у Тестова, такие же, какие он подавал в собственном именитом трактире. Он откармливал их сам на собственной Драматурги из «Собачьего зала» даче, в особенных кормушках, в каких ноги поросенка перегораживались решеткой: «чтобы он с жирку не сбрыкнул!» — разъяснял Иван Яковлевич.

Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина «банкетная» от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.

Все это подавалось на «вторничных» обедах, людных и гулких, в неограниченном количестве.

Не считая вин Драматурги из «Собачьего зала», которых истреблялось море, в особенности шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет изготовления которых знал только один долголетний эконом клуба — Николай Агафоныч.

При возникновении его в гостиной, где после кофе с ликерами переваривали в креслах негоцианты лукулловский обед, сходу раздавалось несколько Драматурги из «Собачьего зала» голосов:

— Николай Агафоныч!

Каждый добивался для себя любимый напиток. Кому подавалась благоуханная листовка: черносмородинной почкой пахнет, как будто весной под кустиком лежишь; кому вишневая — цвет рубина, вкус зрелой вишни; кому малиновая; кому белоснежный сухарный квас, а кому кислые щи — напиток, который так газирован, что его приходилось закупоривать в шампанки, а Драматурги из «Собачьего зала» то всякую бутылку порвет.

— Кислые щи и в нос шибают, и хмель вышибают! — говаривал десятипудовый Ленечка, пивший этот напиток напополам с замороженным шампанским.

Ленечка — изобретатель кулебяки в двенадцать ярусов, каждый слой — своя внутренность; и мясо, и рыба различная, и свежайшие грибы, и цыплята, и дичь всех видов. Эту Драматурги из «Собачьего зала» кулебяку приготавливали исключительно в Купеческом клубе и у Тестова, и заказывалась она за день.

На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры — то цыганский, то венгерский, почаще же российский от «Яра». Последний воспользовался особенной любовью, и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у прогуливающего купечества за то, что Драматурги из «Собачьего зала» искусна потрафлять негоцианту и знала, кому какую певицу посоветовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки, так как договоры отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.

Только несколько первых персонажей хора, как, к примеру, голосистая Поля и кросотка Александра Николаевна, числились труднодоступными и могли обожать по собственному выбору. Другие были рабынями Анны Драматурги из «Собачьего зала» Захаровны.

Пореже приглашался цыганский хор Федора Соколова от «Яра» и Христофора из «Стрельны», так как с цыганками было не так просто ладить. Цыганку средствами не приобретешь за деньги.

И венгерки тоже не нравились купечеству:

— По-каковски я с ней гласить буду?

После обеда, когда гурманы переваривали еду, а игроки Драматурги из «Собачьего зала» усаживались за карты, любители «клубнички» слушали певиц, торговались с Анной Захаровной и, когда хор уезжал, мчались к «Яру» на лихачах и парных «голубчиках», биржа которых ночами была у Купеческого клуба. «Похищение сабинянок» из клуба не разрешалось, и певицам можно было уезжать со своими обожателями только от «Яра Драматурги из «Собачьего зала»».

Во время сезона улица по обеим сторонам всю ночь напролет была уставлена экипажами. На право от подъезда, до Глинищевского переулка, стояли собственные купеческие запряжки, ожидавшие, часто до утра, засидевшихся в клубе владельцев. На лево, до Козицкого переулка, располагались сначала лихачи и за ними гремели бубенцами парные с отлетом «голубчики Драматурги из «Собачьего зала»» в собственных окованных жестью трехместных санях.

В корню — породистый рысак, а донская пристяжная — враспряжку, чтобы она, откинувшись на лево, в кольцо выгибалась, рожой к самой земле.

И лихачи и «голубчики» знали собственных клубных седоков, и седоки знали собственных лихачей и «голубчиков» — прямо шли, садились и ехали. А то вызывались Драматурги из «Собачьего зала» в клуб лихие тройки от Ечкина либо от Ухарского и, гремя бубенцами, несли радостные компании за заставу, прямо за хором, уехавшим на парных долгушах-линейках.

И неслись по ухабам Тверской, время от времени с песнями, загулявшие негоцианты. Неразговорчивые и принципиальные лихачи на тысячных рысаках перегонялись с парами и Драматурги из «Собачьего зала» тройками.

— Эгей-гей, голубчики, грррабб-ят! — раздавался возлюбленный ямщицкий клич, оставшийся от разбойничьих времен на огромных дорогах и дико звучавший на сонной Тверской, где не только лишь грабителей, да и прохожих в ночной час не бывало.

Умчались к «Яру» подвыпившие за обедом любители «клубнички», картежники перебирались в игорные залы Драматурги из «Собачьего зала», а за «обжорным» столом в ярко освещенной столовой продолжали заседать гурманы, вернувшиеся после отдыха на мягеньких диванчиках и креслах гостиной, придумывали и обдумывали различные замысловатые блюда на ужин, а накрахмаленный повар в белоснежном колпаке делал свои замечания и часто одним словом разбивал кулинарные фантазии, не считаясь с тем, что за столом Драматурги из «Собачьего зала» посиживала сплоченная компания именитого столичного купечества. А если приглашался какой-либо в особенности почетный гость, то он только молчком дивился и собственного суждения иметь не мог.

Но в один прекрасный момент за столом завсегдатаев появился таковой гость, которому даже повар не был в состоянии сделать ни 1-го замечания, а только Драматурги из «Собачьего зала» подобострастно записывал то, что гость гласил.

Он заказывал такие кушанья, что гурманы рты разевали и обжирались до утра. Это был юрист, еще юный, но плотный мужик, не уступавший по весу сидевшим за столом. Недаром это был сборщик печатной и рукописной библиотеки по кулинарии. Про него прогуливались Драматурги из «Собачьего зала» стихи:

Лицезрел я архив обжоры,

Он рецептов смачно жрать

От Кавказа до Ижоры

За 100 лет смог собрать.

«Вторничные» обеды были в особенности многолюдны. Тут отводили свою душу богачи-купцы, питавшиеся всухомятку в собственных амбарах и конторах, посылая в трактир к Арсентьичу либо в «сундучный ряд» за жаркой ветчиной и белугой с хреном Драматурги из «Собачьего зала» и красноватым уксусом, а то просто покупая эти и другие закуски и жареные пирожки у разносчиков, снующих по городским рядам и торговым амбарам Ильинки и Никольской.

— Пир-роги гор-ряч-чие!

В другие деньки недели негоцианты обедали у себя дома, в Замоскворечье и на Таганке, где их ждала жена за самоваром Драматурги из «Собачьего зала» и подавался обед, то постный, то скоромный, но всегда жирный — произведение старенькой кухарки, не любившей заносить новаторства в меню, раз установленное много годов назад.

И вот по вторникам ездило это купечество обжираться в клуб.

В 70-х и 80-х годах в особенности славился «хлудовский стол», где председательствовал степеннейший из степенных Драматурги из «Собачьего зала» негоциантов, обладатель большой библиотеки Алексей Иванович Хлудов со своим братом, племянником и отпрыском Мишей, о котором прогуливались по Москве легенды.

А.Н. Островский в «Горячем сердце», изображая негоцианта Хлынова, имел в виду прославившегося своими кутежами в конце прошедшего века Хлудова. «Развлечение», престижный иллюстрированный журнальчик тех пор, целый год печатал Драматурги из «Собачьего зала» на большем рисунке собственного журнальчика центральную фигуру опьяненного негоцианта, и вся Москва знала, что это Миша Хлудов, отпрыск миллионера — фабриканта Алексея Хлудова, которому отведена печатная страница в словаре Брокгауза, как сборщику известной хлудовской библиотеки старых рукописей и книжек, которую обрисовывали известные ученые.

Библиотека эта по завещанию поступила Драматурги из «Собачьего зала» в музей. И старик Хлудов до седоватых волос вечера проводил по-молодому, раз в день за лукулловскими ужинами в Купеческом клубе, пока в 1882 году не погиб скоропостижно по пути из дома в клуб. Он прогуливался заурядно в больших сапогах, в длинноватом черном сюртуке и всегда в цилиндре.

Когда карета Хлудова в Драматурги из «Собачьего зала» девять часов вечера подъехала, как обычно, к клубу и швейцар отворил дверку кареты, Хлудов лежал на подушках в собственном цилиндре уже без признаков жизни. Состояние перебежало к его детям, при этом Миша продолжал прожигать жизнь, а его брат Герасим, совсем ему обратный, сухой делец, продолжал блестящие Драматурги из «Собачьего зала» дела конторы, живя неприметно.

Миша был притчей во языцех… Любимчик отца, удалец и силач, страстный охотник и авантюрист. Еще в конце 60-х годов он отправился в Среднюю Азию, в только-только появившийся город Верный, для отыскания новых рынков и застрял там, проводя время на охоте на тигров. В это время он Драматурги из «Собачьего зала» напечатал в «Русских ведомостях» ряд наинтереснейших корреспонденции об этом, тогда неизвестном крае. Там он сдружился с генералом М.Г. Черняевым. Прогуливался он всегда в сопровождении большого тигра, которого приручил, как собаку. Бойцы дивились на «вольного с тигрой», обожали его за удаль и безрассудную храбрость и за то, что он обширно Драматурги из «Собачьего зала» растрачивал большие средства, поил боец и помогал всякому, кто к нему обращался.

Так ведали о Хлудове свидетели. А Хлудов явился в Москву и опять безудержно загулял.

В это время он женился на дочери содержателя меблированных комнат, с которой он познакомился у собственной сестры, а сестра жила с Драматурги из «Собачьего зала» его папой в доме, приобретенном для нее на Тверском бульваре. Женившись, он продолжал свою жизнь без конфигурации, только стал еще задавать именитые пиры в собственном Хлудовском тупике, на которых возникал всегда в различных костюмчиках: то в кавказском, то в бухарском, то римским полуголым гладиатором с тигровой шкурой на спине, что к Драматурги из «Собачьего зала» нему шло благодаря дивному сложению и отработанным мускулам и от чего в экстаз приходили московские дамы, присутствовавшие на пирах. А то раз весь выкрасился темной краской и явился на пир негром. И всегда при нем находилась тигрица, ручная, нежная, прожившая очень длительно, как домашняя собака.

В Драматурги из «Собачьего зала» 1875 году начались действия на Балканах: восстала Герцеговина. Черняев был в потаенной переписке с сербским правительством, которое приглашало его на должность главнокомандующего. Переписка, естественно, была прочитана Третьим отделением, и за Черняевым был учрежден надзор, в Петербурге ему отказано было выдать зарубежный паспорт. Тогда Черняев приехал в Москву к Хлудову, последний устроил ему и Драматурги из «Собачьего зала» для себя в канцелярии генерал-губернатора зарубежный паспорт, и на лихой тройке, никому молча, они вдвоем укатили из Москвы — до границ еще распоряжение о невыпуске Черняева из Рф не дошло. Словом, в июле 1876 года Черняев находился в Белграде и был главнокомандующим сербской армии, а Миша Хлудов неотлучно состоял Драматурги из «Собачьего зала» при нем.

Мой компаньон, прошлый участник этой войны, говорил такую сцену:

— Приезжаю с докладом к Черняеву в Делиград. Меня ведут к палатке главнокомандующего. Из палатки выходит здоровый русак в красноватой рубашке с солдатским «Георгием» и сербским орденом за храбрость, а в руках у него бутылка рома и чайный Драматурги из «Собачьего зала» стакан.

— Ты к Черняеву? К Мише? — спрашивает меня. Я отвечаю утвердительно.

— Ну так это все равно, и он Миша и я Миша. На, пей.

Налил стакан рому. Я отказываюсь.

— Не пьешь? Стало быть, ты дурачина. — И залпом испил стакан.

А из палатки выглянул Черняев и кликнул:

— Мишка, пошел спать!

— Слушаю Драматурги из «Собачьего зала», ваше превосходительство. — И, отсалютовав стаканом, пропал в примыкающей палатке.

Возвратился Хлудов в Москву, женился во 2-ой раз, тоже на девице из обычного звания, потому что не обожал ни купчих, ни барынь. Очень обожал свою супругу, но пьянствовал по-старому и задавал свои обыденные обеды.

И до сего времени еще Драматурги из «Собачьего зала» есть в Москве в живых люди, помнящие обед 17 сентября, 1-ые именины супруги после женитьбы. К обеду собралась вся знать, административная и купеческая. Перед обедом гости были приглашены в зал поглядеть подарок, который супруг сделал собственной юный супруге. Занесли большой ящик сажени две длины, рабочие сорвали покрышку. Хлудов с топором Драматурги из «Собачьего зала» в руках сам старался совместно с ними. Отбили крышку, перевернули его дном наверх и подняли. Из ящика вывалился… большой крокодил.

Последний раз я лицезрел Мишу Хлудова в 1885 году на собачьей выставке в Манеже. Большая масса окружила огромную металлическую клеточку. В клеточке на табурете в поддевке и цилиндре посиживал Драматурги из «Собачьего зала» Миша Хлудов и пил из серебряного стакана коньяк. У ног его посиживала тигрица, лупила хвостом по стальным пруткам, а голову положила на колени Хлудову. Это была его последняя тигрица, не так давно привезенная из Средней Азии, но уже прирученная им, как собачонка.

Скоро Хлудов погиб в безумном доме, а Драматурги из «Собачьего зала» тигрица Машка переведена в зоологический сад, где была посажена в клеточку и зачахла…

Все это были люди, проедавшие большие средства. Но были и такие любители «вторничных» обедов, которые из скупости посещали их менее раза за месяц.

Такой был один из Фирсановых. За скупость его звали «костяная яичница». Это был миллионер Драматурги из «Собачьего зала», лесной торговец и большой дисконтер, скаред и копеечник, каких не много. Малышей у него в живых не осталось, и миллионы пошли по наследию каким-то далеким родственникам, которых он при жизни и знать не желал. Он целый денек проводил в конторе, в малеханькой избушке при лесном складе, в глухом Драматурги из «Собачьего зала» месте, невдали от товарной станции стальной дороги. Тут он воспринимал богачей, нуждавшихся в деньгах, учитывал векселя на большенные суммы под огромные проценты и делал это просто, но в мелочах был скуп неописуемо.

За минуту откровенности он гласил:

— Ох, мученье, а не жизнь с средствами. В другой раз я проснусь Драматурги из «Собачьего зала» и давай на счетах прикидывать. В денек 100 тыщ вышло. Ну, десятки-то тыщ туда-сюда, не беспокоишься о их — знаешь, что на дело ушли, не жалко. А вот мелочь! Вот что мучит. Приблизительно, привезет из моего имения приказчик продукты, ну, масла, овса, муки… Примешь от него, а он, кумир Драматурги из «Собачьего зала» такой, стоит перед тобой и глядит в глаза… На чай, вишь, — привычка у их такая — дожидается!.. Ну, вынешь из кармашка кошелек, достанешь гривенник, думаешь дать, а позже мелькнет в голове: ведь я ему жалованье плачу, за что все-таки еще сверх того давать? А позже снова думаешь: так Драматурги из «Собачьего зала» заведено. Ну, скрепя сердечко и дашь, а позже ночкой встанешь и мучаешься, за что даром гривенник пропал. Ну вот, я и удумал, да так и начал делать: дам приказчику три копейки и скажу: «Вот для тебя три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи чайку и пей Драматурги из «Собачьего зала» в свое наслаждение, сколько хочешь».

В 1905 году в его контору явились экспроприаторы. Скомандовав служащим «руки вверх», они прошли к «самому» в кабинет и, приставив пистолет к виску, востребовали:

— Отпирай шкаф! Он так говорил об этом случае:

— Отпираю, а у самого руки трясутся, уже и средств не жалко: боюсь, вдруг пристрелят. Отпер Драматурги из «Собачьего зала». Забрали тыщ 10 с лишком, меня самого обыскали, часы золотые с цепочкой сняли, отдали приказ четверть часа не выходить из конторы… А когда они ушли, уж и смеялся я, как их надул: пока они мне кармашки обшаривали, я в кулаке держал 10 золотых, успел со стола схватить… Не додумались кулак Драматурги из «Собачьего зала»-то разжать! Ах так я их надул!.. Хи-хи-хи! — и раскатывался дробным хохотом.

Над ним, по купеческой привычке, время от времени потешались, но он ни на кого не дулся.

Не такой был его однофамилец, с большенными рыжеватыми усами вроде сапожной щетки. Его никто не звал по фамилии, а просто Драматурги из «Собачьего зала» назвали: Паша Рыжеусов, на что он охотно отзывался. Паша тоже считал себя гурманом, хоть не мог отличить рябчика от куропатки. Раз собеседники зло над ним посмеялись, после этого Паша не прогуливался на «вторничные» обеды года два, но его уговорили, и он опять стал посещать обеды: старенькое было позабыто. И вдруг Драматурги из «Собачьего зала» оно выплыло совершенно внезапно, и стол уже навечно лишился общества Паши.

В числе обедающих сейчас был антрепренер Ф.А. Корш, нередко бывавший в клубе; он как раз посиживал против Рыжеусова.

— Павел Николаевич, что это я вас у себя в театре не вижу?

— Помилуйте, Федор Адамыч, бываю время от Драматурги из «Собачьего зала» времени… Вот на это воскресенье повелел для ребятишек ложу взять. Что у вас пойдет?

— В воскресенье? «Женитьба».

— Что-о?

— «Женитьба» Гоголя…

— Ну и для чего вы эту гадость ставите? Ф.А. Корш даже глаза вылупил и не успел ответить, как весь стол прыснул от хохота.

— Мерзавцы вы все Драматурги из «Собачьего зала», вот что! Сволочь! — взвизгнул Рыжеусов, выскочил из-за стола и уехал из клуба.

Смех длился, и ошеломленному Ф.А. Коршу наперебой ведали причину побега Рыжеусова.

Года два вспять за ужином, когда каждый заказывал для себя блюдо по вкусу, возжелал и Паша щегольнуть своим гурманством.

— А мне дупеля! — гласит он Драматурги из «Собачьего зала» повару, вызванному для приема заказов.

— Дупеля? А ты знаешь, что такое дупель? — спрашивает кто-то.

— Естественно, знаю… Птиченка сама по для себя маленькая, так с рябчонка, а ноги во-о какие, а позже нос во-о какой!

Повар желал сделать возражение, что зимой дупелей нет, но радостный Цариц Драматурги из «Собачьего зала» мигнул повару и вышел прямо за ним. Ужин длился.

В конце концов, в закрытом мельхиоровом блюде подают дупеля.

— А нос где? — спрашивает Паша, кладя на тарелку маленькую птичку с длинноватыми ногами.

— Зимой у дупеля голова отрезается… Едок, а этого не знаешь, — объясняет Цариц.

— А!

Начинает есть и, в конце Драматурги из «Собачьего зала» концов, отрезает ногу.

— Почему нога нитками пришита?.. И другая тоже? — спрашивает у официанта Паша.

Тот фыркает и запирается салфеткой. Все недоуменно глядят, а Цариц серьезно разъясняет:

— Поэтому, что я отдал приказ к рябчику пришить петушью ногу.

Об этом на другой денек разнеслось по городку, и уж другой клички Рыжеусову не было, как Драматурги из «Собачьего зала» «Нога петушья»!

В один прекрасный момент затащили его товарищи в Малый театр на «Женитьбу», и он услыхал: «У вас нога петушья!» — вскочил и удрал из театра.

Когда Гоголю поставили монумент, Паша ругательски бранился:

— Ему! Надсмешнику!


dragocennoe-chelovecheskoe-rozhdenie.html
dragocennosti-i-obstoyatelstva-zhizni-16-glava.html
dragocennosti-i-obstoyatelstva-zhizni-4-glava.html